1. Введение

Область эвиденциальности в языке объединяет любые значения, так или иначе связанные с отсылкой к источнику содержащейся в высказывании информации. Информация может быть непосредственно воспринята говорящим или получена им от третьих лиц. В составе эвиденциальности, таким образом, обычно выделяется три основных значения: прямая эвиденциальность (информация получена говорящим при помощи органов чувств), инференциальность (информация получена при помощи логического умозаключения) и пересказывательность, или hearsay (информация получена от третьих лиц). В языках мира типичные эвиденциальные значения по-разному объединяются в кластеры при выражении грамматическими или лексическими средствами (Aikhenvald, 2004; Козинцева, 2007; Постникова, 2020): так, выделяют противопоставление значений личного / неличного доступа (прямая эвиденциальность + инференциальность vs пересказывательность) и прямого / непрямого доступа (прямая эвиденциальность vs инференциальность + пересказывательность) (Плунгян, 2011).

Категориальное понимание термина «эвиденциальность» было впервые предложено Р. О. Якобсоном в середине XX века (Jakobson, 1957), однако активное изучение грамматической эвиденциальности начало вестись в последние тридцать лет, преимущественно в работах типологического направления (Aikhenvald, 2004; Козинцева, 2007; Плунгян, 2011). В настоящее время широко исследуются такие вопросы, как объем категории «эвиденциальность» (Tournadre, LaPolla 2014, Verhees, 2019) типология эвиденциальных систем (Brugman, Macaulay, 2015; Постникова, 2020), спектр эвиденциальных средств и стратегий в языках мира (Храковский, 2007; Mushin, 2013; Nuckolls, Michael, 2014; Kittilä 2019), взаимодействие эвиденциальности с категориями модальности (Храковский, 2007; Cornillie, 2009; Kosta, Iskakova, 2022) и авторитетности (Астахова, 2014), дейктические и референциальные аспекты эвиденциальных единиц (Peterson, 2016). В нарративе эвиденциальность выполняет в том числе дейктическую функцию: эвиденциальные маркеры позволяют говорящему построить перспективу высказывания и подать информацию с разных точек зрения (Mushin, 2000).

В русском языке эвиденциальность выражается в первую очередь лексически. Выделяют такие группы эвиденциальных единиц, как вводно-модальные слова и конструкции со значением предположительности и выводности (видимо, по-видимому, вероятно, возможно, наверное, может быть, должно быть; очевидно, стало быть, следовательно, значит), частицы и дискурсивные слова, маркирующие чужую речь и пересказ с разной степенью уверенности (якобы, мол, дескать, будто бы, вроде), репортативные и цитативные конструкции (говорят, по слухам, по сообщению Х, по словам X), глаголы речи и сообщения (сказать, объявить), глаголы восприятия и психических процессов от 1-го лица (видеть, слышать, думать, считать), а также безличные и пассивно-предикативные конструкции (считается, предполагается, можно полагать) (Кобрина, 2005; Болдырев, 2006; Григоренко, 2009; Шестухина, 2009; Страхова, 2016). Кроме того, эвиденциальные значения могут выражаться синтаксически и контекстуально, а также полностью имплицитно (Никитина, 2013; Падучева, 2013).

В то время как значительное число работ посвящено освоению грамматической категории эвиденциальности и лексических средств ее выражения ребенком в родном языке (Aksu-Koç, 2000; De Villiers et al., 2009; Rett, Hyams, 2014), а также развитию когнитивных структур, позволяющих отслеживать источник информации (Ozturk, Papafragou, 2016), малоизученной остается проблема освоения эвиденциальности в неродном языке. Известны работы на материале японского, турецкого, английского и французского языков. Так, в серии статей (Ishida, 2006, Narita, 2012) было показано, что взрослые носители английского, изучающие японский язык, реже используют маркеры пересказывательности, чем носители японского, и допускают ошибки. В работах, посвященных порождению и восприятию граммем прямой и косвенной эвиденциальности англо-турецкими и немецко-турецкими билингвами, доказывается, что прямая эвиденциальность по сравнению с косвенной вызывает больше затруднений в экспериментах с регистрацией движений глаз, но лучше понимается в заданиях на перевод (Arslan et al., 2015; Kaya-Soykan et al., 2023; Tosun, Filipović, 2025). Экспериментальное исследование, в котором носителям английского и французского языка предлагалось создать на неродном языке пересказ просмотренного мультфильма (Leclercq, Mélac, 2021), продемонстрировало, что носители французского, изучающие английский, более эксплицитно используют эвиденциальные маркеры, чем носители английского, изучающие французский, и чем обе группы носителей, порождавшие нарратив на родном языке, при этом активнее всего употреблялись маркеры инференциальности ‘я думаю’, ‘может быть’, ‘как видно’ и прямой эвиденциальности ‘я вижу’.

Так как эвиденциальность является относительно «молодым» лингвистическим понятием по сравнению, например, с аспектуальностью или модальностью, данная область в аспекте преподавания русского языка на настоящий момент разработана не так подробно, как другие. Фактически, освоение эвиденциальности в русском языке как иностранном (РКИ) до настоящего времени почти не попадало в поле внимания исследователей. Единственной работой, в которой явно связывается эвиденциальность и РКИ, на настоящее время является доклад (Борисова, 2025), посвященный эвиденциальным конструкциям, актуальным в курсе обучения РКИ на разных уровнях, и выражаемым с их помощью коммуникативным значениями (А1 – конечно, я думаю, мне нравится; А2–В1: мне кажется, я слышал, если не ошибаюсь).

2. Цель исследования

Настоящее исследование посвящено эвиденциальным значениям в письменной речи на русском языке как иностранном. Цель состоит в выявлении наиболее типичных способов передачи эвиденциальных значений в нарративах, созданных на основе сюжетных рисунков носителями китайского языка, изучающими русский, и определении различий эвиденциальных стратегий, характерных для носителей и неносителей русского языка. Под эвиденциальным значением мы имеем в виду способ получения говорящим сообщаемой информации, выраженный или не выраженный эксплицитно (источником является восприятие говорящего – прямая эвиденциальность, умозаключение говорящего – инференциальность, чужие слова – пересказывательность). Языковое средство, при помощи которого эксплицитно выражается такое значение, мы называем вербальным эвиденциальным маркером. Языковое средство, которое, наряду с номинативным / диктумным, содержит периферийный эвиденциальный компонент либо способно приписать высказыванию эвиденциальное значение только в конкретном контексте, мы называем в рабочем порядке эвиденциальным контекстным индикатором. Под эвиденциальной стратегией мы понимаем предпочтительный способ конструирования нарратива в целом с точки зрения приписывания высказываниям эвиденциальных значений и использования соответствующих маркеров.

Гипотеза исследования заключается в том, что все ситуативно обусловленные эвиденциальные значения так или иначе будут выражены в тексте независимо от уровня владения автора русским языком, тогда как средства их выражения будут различаться. Основанием для гипотезы служит тот факт, что эвиденциальность, в том числе выражаемая в нарративе, вызывает затруднения у ребенка, осваивающего родной язык, из-за неполной сформированности когнитивных механизмов, позволяющих успешно отслеживать источник информации (De Villiers, Garfield, 2009; Ozturk, Papafragou, 2016; Ünal, Papafragou, 2020), тогда как у взрослого индивида данные механизмы уже сформированы. Предположительно, это позволяет взрослым инофонам успешно переносить на изучаемый язык когнитивные принципы понимания эвиденциальных значений, освоенные в детстве на базе родного языка.

Опираясь на парадигму функциональной грамматики (ФГ) А. В. Бондарко, мы рассматриваем эвиденциальность как одну из функционально-семантических категорий, или функционально-семантических полей (ФСП), русского языка, что позволяет вести анализ «от значения к форме» (Бондарко, 2011: 59–65), ориентируясь в первую очередь на семантику языковых единиц. Вслед за ФГ мы принимаем, что возможны высказывания, в которых грамматическая семантика не выражается при помощи конкретных вербальных маркеров, но подразумевается говорящим либо существует априори и, соответственно, считывается адресатом (ср. безглагольные высказывания, тем не менее передающие значение того или иного вида или времени (Бондарко, 2011)). Эвиденциальность, как и другие функционально-семантические категории (например, временная локализованность или темпоральность), охватывает широкий пласт существующих и потенциальных высказываний. По этой причине любое высказывание, так или иначе имеющее отношение к одному из основных способов получения информации, считается нами имеющим эвиденциальное значение, выраженное сильнее или слабее.

Заметим также, что настоящая работа придерживается «комбинированного» подхода к вопросу взаимодействия категорий эвиденциальности и модальности (Wiemer, 2010; Козловский, 2022; Иванова, Хакимова, 2024), согласно которому эвиденциальность и модальность являются принципиально разными категориями, однако при этом тесно взаимодействуют. Существуют высказывания, в которых сложно четко разграничить эвиденциальное и модальное значения, и эвиденциальные языковые средства, содержащие модальные компоненты (Сафина, 2016). Эвиденциальность может пересекаться с такими модусными категориями, как эпистемическая модальность, оценочность, эмотивность, миративность, авторизация. Именно поэтому в работе проводится также анализ модусных маркеров.

3. Материал и методы

Материалом исследования послужили письменные нарративы, собранные при помощи инструмента MAIN (Multilingual Assessment Instrument for narratives – Мультиязычный инструмент оценки нарративов (Gagarina et al., 2019)). Инструмент был разработан для оценки уровня развития нарративной компетенции детей-билингвов, однако в дальнейшем получил более широкое распространение и в настоящее время применяется также при работе с взрослыми информантами: как носителями стандартного или херитажного варианта родного языка, так и неносителями, осваивающими иностранный язык. Комплект экспериментальных материалов включает четыре набора из шести рисунков, в каждом из которых представлен связный сюжет с участием персонажей – детей и животных. Испытуемым предъявляются рисунки и предлагается создать по ним устный или письменный рассказ. Два набора предназначены для создания пересказов и два – собственных рассказов.

Экспериментальную группу составили тексты на русском языке, написанные студентами – носителями китайского (КН, «китайские нарративы»). Студенты обучаются в университете МГУ-ППИ в г. Шэньчжэнь (Китай) и изучают русский с китайским преподавателем. Уровень владения русским языком оценивается в среднем как А2. Сбор нарративов проводился летом 2025 г. Эксперимент был замаскирован под учебное задание: на экране в аудитории демонстрировался набор из шести рисунков на одном листе, и студентам предлагалось написать рассказ по предъявленным рисункам. Для эксперимента был выбран сюжет «Птенцы», предназначенный для создания собственных рассказов. Всего было получено 60 нарративов, которые в дальнейшем были переведены в цифровой вид и размечены.

В качестве контрольной группы были использованы нарративы, написанные на русском языке носителями – студентами Санкт-Петербургского Политехнического университета (РН, «русские нарративы»). Сбор нарративов проводился в 2017–2018 г. в рамках проекта, посвященного нарративной компетенции в русском как родном и иностранном языке (Krasnoshchekova, Kashleva, 2019), в результате которого была сформирована база текстов. Эксперимент проводился в аудитории и не маскировался под задание. Студентам раздавались листы с напечатанными рисунками и предлагалось написать на их основе короткую историю. Из базы были отобраны тексты, созданные по наборам рисунков, предполагающих порождение собственного рассказа, – «Птенцы» и «Козлята». Общее число текстов составило 39. В ходе настоящего исследования была проведена их разметка с учетом эвиденциальных маркеров и значений.

Разметка осуществлялась двумя авторами независимо на 20% текстов (случайная выборка). Коэффициент каппа (κ) Коэна составил 0,84, что указывает на высокий уровень согласия. Остальные тексты размечены первым автором с последующей выборочной проверкой вторым. В спорных случаях решение принималось коллегиально по результатам обсуждения. Пример рабочей разметки приводится в Таблице 1: буквенные обозначения выбирались случайным образом. Теоретические основания классификации и подробное описание эвиденциальных значений и языковых средств их выражения см. ниже, в п. 4.

Таблица 1. Примеры эвиденциальной разметки

Table 1. Examples of the evidential annotation[1] 

Средняя длина текстов в словах составила 53 в КН, 99 – в РН; средняя длина в предложениях – 10 в обеих группах; совокупное число предложений во всех текстах группы – 617 в КН и 398 в РН.

Для оценки значимости различий между группами КН и РН по распределению эвиденциальных значений и средств их выражения были использованы критерии Шапиро-Уилка, хи-квадрат (χ²) Пирсона и U Манна-Уитни. Расчеты выполнены в программе JASP (версия 0.18.3.0). При проведении теста на χ² для каждой ячейки таблиц сопряженности вычислялись стандартизованные остатки; значения |остаток| > 1,96 считались статистически значимыми на уровне p < 0,05. При проведении теста Манна-Уитни различия между группами также считались значимыми на уровне p < 0,05. Для графического представления результатов использовалась среда Google Colab с языком программирования Python. Построение диаграмм выполнено с помощью библиотек matplotlib, seaborn, wordcloud, networkx и pandas; количественные расчеты – с использованием numpy.

Ограничения исследования

Авторы признают, что экспериментальные группы различаются не только по статусу носителя / неносителя языка, но и по ряду других параметров, таких как год сбора данных (РН – 2017–2018, КН – 2025), стимульный материал (для КН использовался только сюжет «Птенцы», для РН – «Птенцы» и «Козлята»), а также условия проведения (для КН эксперимент был замаскирован под учебное задание, для РН – нет). Хотя маловероятно, что эти различия могли систематически сдвинуть результаты в сторону обнаруженных нами закономерностей, в будущем желательно провести репликацию на материале, собранном в едином протоколе. При этом сопоставление представляется приемлемым по следующим причинам: оба протокола MAIN для порождения собственного рассказа созданы по единому образцу с соблюдением одинакового состава ролей персонажей, их действий, взаимного расположения на рисунках, ситуации на каждом рисунке в наборе, детальной канвы сюжета; сбор нарративов проводился в аудитории в письменном виде.

4. Результаты и дискуссия

Категория эвиденциальности в рамках данного исследования рассматривается в функционально-семантическом аспекте, вследствие этого при разметке и дальнейшем анализе учитывались не только эксплицитные средства выражения эвиденциальных значений, но и имплицитно передаваемые значения как таковые.

В настоящей работе, как уже было указано, под эвиденциальным значением мы понимаем семантическую категорию, приписываемую предложению, под эвиденциальным вербальным языковым средством, или эвиденциальным маркером, – конкретную языковую единицу, выражающую это значение, а под эвиденциальным контекстным индикатором – языковую единицу, косвенно указывающую на наличие эвиденциальной семантики в высказывании в рамках конкретной речевой ситуации. Заметим, что анализ маркеров и контекстных индикаторов носит предварительный и рабочий характер, а предложенный набор средств не претендует на классификацию эвиденциальных единиц русского языка в целом.

Распределение эвиденциальных значений

С учетом расширительного подхода к эвиденциальности (п. 2), была принята следующая методология. Значение прямой эвиденциальности отмечалось во всех случаях, где автор нарратива описывал непосредственно происходящее на рисунке: ‘птица улетела’, ‘кот прибежал’, т. е. создавал высказывание с опорой на наблюдаемый визуальный стимул (Собака тащила кот). Инференциальное значение фиксировалось там, где говорящий выходил за пределы изображенного на рисунке, делая собственные выводы о событиях, отношениях между героями и их внутреннем состоянии (Папа-птица (и собака) любил 2 молодой птицы). Инференциальность отмечалась также при обозначении родственных связей героев: большая птица – ‘птица-мама’ (рисунок не указывает на родство героев – следовательно, говорящий делает вывод об этом на основе их внешнего вида и поведения); выражении ментальных процессов; указании на визуальное восприятие: ‘один герой увидел другого’ (говорящий делает вывод об этом на основе взаимного расположения героев на рисунке). Пересказывательное значение фиксировалось там, где говорящий приписывал герою какие-либо реплики («Спасибо большое, наш друг, ты же наш защитник!» – говорило семейство птичек). Отсутствие эвиденциальности отмечалось по остаточному принципу – в тех высказываниях, которые не отражали происходящее на рисунке (непосредственно наблюдаемое или трактуемое автором) и реплики героев и содержали дополнительные сторонние замечания, обращения к читателю и др. (Доброе утом! Добрый день!; Мамы, будьте бдительны!).

Разметка эвиденциальных значений проводилась на уровне высказывания. На Рисунке 1 представлено распределение эвиденциальных значений в группах текстов КН и РН. В каждом случае здесь и далее указываются относительные кумулятивные данные в процентах – доля предложений с анализируемым явлением во всех текстах группы относительно совокупного числа предложений во всех текстах группы.

Рисунок 1. Эвиденциальные значения в нарративах

Figure 1. Evidential meanings in the narratives

Общее число предложений с эвиденциальным значением сопоставимо в обоих группах и составляет около 89%, однако распределение типов значения различается. Различия статистически значимы (χ² = 18,257, df = 2, p-value < 0,001). В группе КН основным значением является прямое эвиденциальное (56,6%), тогда как в группе РН оно находится на втором месте (28,6%). Напротив, инференциальное значение занимает второе место в группе КН (32,1%) и является ведущим в группе РН (56,5%). Пересказывательное значение представлено в основном только в группе РН (3,8%) и маргинально в группе КН (0,3%). Кроме того, фиксировались два подтипа инференциальности – инферентив, или суждение о ситуации на основе размышлений, и презумптив, или умозаключение о ситуации на основе фоновых или общих знаний (Рисунок 2). Презумптивное значение более характерно для КН (13,8%), чем для РН (7,3%), тогда как инферентивное крайне частотно в РН (49,2%) и значительно менее частотно в КН (18,3%). Красным астериском на диаграмме отмечены статистически значимые расхождения (χ² = 48,277, df = 2, p-value < 0,001).

Рисунок 2. Подтипы инференциальных значений в нарративах.

Figure 2. Subtypes of inference meanings in the narratives.

Таким образом, при порождении текста на неродном языке с большей степенью активности выражается информация, воспринятая говорящим непосредственно, и менее типичным является формулирование выводов и умозаключений.

Распределение эвиденциальных маркеров и контекстных индикаторов

Вербальные средства выражения эвиденциальных значений фиксировались на уровне словоформы. При разметке и анализе, как указано выше, проводилось различие между эвиденциальными маркерами и контекстными индикаторами. Маркерами считались те, которые выражают эвиденциальное значение как основное (глаголы визуального восприятия – прямая эвиденциальность; глаголы говорения – пересказывательность); контекстными индикаторами – те, которые косвенным образом указывают на наличие эвиденциального значения у высказывания в рамках конкретного контекста или ситуации (глаголы внутреннего состояния, визуального восприятия от лица персонажа – инференциальность).

Частотными эвиденциальными маркерами, как отмечалось во Введении, в русском языке являются вводные конструкции: кажется, по словам / по сообщению Х, глаголы говорения, мысли и визуального восприятия и однокоренные им слова: Х сказал; я думаю, видно, что. Однако разметка и анализ полученных в эксперименте нарративов показали, что в нашем материале отсутствует большая часть типичных русских эвиденциальных маркеров, за исключением глаголов говорения и визуального восприятия от 1-го лица. Предположительно, для данного дизайна – заданного сюжетного нарратива по набору рисунков, исключающего догадки или домысливание сюжета, – использование подобных маркеров нерелевантно. Именно в связи с этим внимание было обращено на периферийные и контекстные средства: такие языковые единицы, которые содержат компонент эвиденциального значения наряду с диктумным (номинативным) или присваивают его в конкретном контексте. В нашем случае эвиденциальный компонент проявляется в аспекте выполняемого задания – создания рассказа по картинкам, которые находятся перед глазами информанта. В высказываниях, порожденных в других речевых ситуациях, например в спонтанном диалоге, этот компонент отсутствует или может отсутствовать. Такие единицы не являются эвиденциальными маркерами в собственном смысле, а могут рассматриваться только как элементы диктумного содержания, на основании которых исследователь реконструирует способ интерпретации ситуации информантом. Именно поэтому для их обозначения был принят рабочий термин «контекстный индикатор».

Таким образом, в нарративах были выявлены следующие эвиденциальные средства:

1) прямая эвиденциальность: маркеры – глаголы восприятия от лица говорящего; контекстные индикаторы – глагол появиться; авторские ремарки;

2) инференциальность: контекстные индикаторы – союзы логической связи, глаголы психического состояния, относящиеся к персонажу; глаголы восприятия от лица персонажа; каузативные глаголы;

3) пересказывательность: маркеры – глаголы говорения; репортативные конструкции.

Остановимся подробнее на единицах со спорным статусом, которые мы в рабочем порядке относим к контекстным индикаторам. Глагол появиться указывает на значение прямой эвиденциальности потому, что он отсылает к визуальному восприятию информантом нового персонажа на рисунке.

Союзы логической связи указывают на то, что автор делает вывод о причинах, следствиях, целях и иных логических характеристиках поступков персонажа. Глаголы психического состояния и визуального восприятия от третьего лица могут не иметь эвиденциального компонента в спонтанной речи, однако он появляется в рамках экспериментального задания. Строго говоря, на рисунке не изображено, что видит герой, что он решил или какую эмоцию он испытывает: говорящий делает об этом вывод на основе неких изображенных художником подсказок: взаимного расположения героев, их мимики и жестов и др. То же касается каузативных глаголов типа гнать: на рисунке изображено, как собака бежит за кошкой, – испытуемый на основе их позиции делает вывод о том, что собака заставляет кошку бежать. Во всех этих случаях мы фиксировали указание на инференциальное значение.

Распределение зафиксированных групп средств представлено на сетевой диаграмме (Рисунок 3). Толщина линии, соединяющей тип эвиденциального значения и способ его выражения, указывает на частотность средства. На линиях отображены проценты – доли предложений с соответствующими средствами в группах КН и РН.

Рисунок 3. Эвиденциальные маркеры и контекстные индикаторы в нарративах.

Figure 3. Evidential markers and context indicators in the narratives.

Для проверки значимости различий между группами был проведен анализ таблиц сопряженности с вычислением стандартизированных остатков. По общему распределению типов языковых средств различия являются статистически значимыми (χ² = 84,928, df = 8, p-value < 0,001), однако при сравнении в рамках конкретных типов наблюдаются как значимые расхождения, так и сопоставимая частотность. На тепловой карте (Рисунок 4) приводятся значения стандартизированных остатков. Цвет каждой ячейки отражает величину и направление отклонения наблюдаемой частоты от ожидаемой: красный цвет соответствует положительным остаткам (наблюдаемая частота выше ожидаемой), синий – отрицательным (наблюдаемая частота ниже ожидаемой). Интенсивность цвета прямо пропорциональна модулю остатка. Астериском отмечены ячейки, для которых |остаток| > 1,96, что соответствует статистически значимому различию на уровне p-value < 0,05.

Рисунок 4. Тепловая карта стандартизированных остатков (распределение средств выражения эвиденциальности в нарративах).

Figure 4. Heat map of standardized residuals (distribution of evidential means in the narratives).

Таким образом, наиболее сильно группы различаются по использованию глаголов психического состояния и говорения (по обоим критериям показатели РН значительно выше, чем показатели КН). Кроме того, наблюдаются различия в частотности глаголов восприятия от лица говорящего и персонажей (показатели КН выше, чем РН). Другие эвиденциальные средства употребляются носителями и неносителями на сопоставимом уровне.

Для проверки достоверности статистических различий были проведены дополнительные тесты: сравнение частотностей различных средств относительно общего количества слов в текстах; сравнение показателей по каждому тексту в группе индивидуально, а не кумулятивно.

Выравнивание относительно общего количества слов в текстах

При одинаковой средней длине в предложениях, нарративы в группах КН и РН существенно различаются длиной в словах: 55 в КН и 99 в РН. То, что на родном языке носители порождают более длинные и сложные предложения, может обусловливать использование ими большего количества эвиденциальных средств разных групп. Для проверки этого предположения было проведено выравнивание частотных показателей относительно общего количества слов во всех текстах группы (Таблица 2) и дальнейшая проверка статистической значимости различий распределения маркеров в группах КН и РН.

Таблица 2. Эвиденциальные маркеры и контекстные индикаторы в нарративах (относительно общего количества слов).

Table 2. Evidential markers and context indicators in the narratives (by the total number of words).

В данном случае статистический анализ не выявил значимых различий (χ² = 2.264, df = 8, p = 0, 0.987). Это может быть связано как с тем, что, действительно, носители и неносители используют эвиденциальные маркеры и контекстные индикаторы примерно в одинаковом соотношении, однако неносителям недоступно порождение сложных текстов, как и с малыми числовыми показателями. При распространении эвиденциального значения на все предложение, с чем связан широкий охват массива высказываний эвиденциальной семантикой, вербальные эвиденциальные средства, в том числе контекстные, являются достаточно низкочастотными на фоне строго номинативных, дейктических и др. Именно поэтому изначально был выбран метод выравнивания относительно общего числа предложений. Тем не менее, проведенный анализ позволил уточнить полученные выше результаты и дополнить выводы о характере различий в использовании эвиденциальных маркеров и контекстных индикаторов. Даже при отсутствии значимых различий, в количественном отношении сохраняется та же направленность, которая была выявлена в анализе на уровне предложений (см. рис. 4): так, глаголы психического состояния используются чаще в РН (3,9% против 2,8% в КН), а глаголы восприятия от лица говорящего и от лица персонажа – чаще в КН (говорящий: 0,3% в КН и 0,1% в РН, персонаж: 2,9% в КН и 1,8% в РН). Эта устойчивая картина не может объясняться исключительно большей речевой продуктивностью носителей – иначе все маркеры употреблялись бы активнее в РН. Таким образом, констатируем, что информанты в группе КН больше ориентированы на прямое описание наблюдаемого (прямая эвиденциальность и глаголы восприятия), а в группе РН – на интерпретацию внутренних состояний персонажей (инференциальность и глаголы психического состояния).

Сравнение данных по каждому тексту в отдельности

Для сравнения данных были созданы таблицы, в которых для каждого нарратива указывалось число предложений и число слов; абсолютное число предложений с анализируемыми эвиденциальными значениями и конкретных средств; доля этих единиц относительно общего количества слов и общего количества предложений в нарративе. Для начала при помощи теста Шапиро-Уилка было обнаружено, что данные по каждому из параметров не демонстрируют нормального распределения (p < 0,01), что обусловило выбор теста U Манна-Уитни для дальнейшей статистической работы. Целью было подтвердить или опровергнуть обнаруженные выше различия между группами КН и РН по использованию эвиденциальных значений и средств их выражения. Результаты анализа приводятся в Таблице 3. Из рассмотрения были исключены параметры, числовые показатели по котором в каждом отдельно взятом тексте стремятся к нулю: пересказывательное значение; глаголы восприятия от лица автора; авторские ремарки; глагол «появиться»; глаголы говорения; репортативные конструкции. Эти средства периферийны в нарративах данного типа, т.е. их частотность слишком мала для обнаружения эффекта на уровне текстов. Статистически значимые различия фиксировались на уровне p < 0,05.

Таблица 3. Результаты теста Манна-Уитни.

Table 3. Results of the Mann-Whitney test.

Анализ подтверждает полученные выше данные лишь отчасти: статистические различия фиксируются для обоих частотных эвиденциальных значений – в КН и РН высказывания с прямой эвиденциальностью и инференциальностью употребляются с разной частотностью. Что касается средств выражения, то различия совпадают только для частотности глаголов психического состояния (при выравнивании по количеству предложений), однако не зафиксированы для глаголов восприятия. Кроме того, не выявленные ранее различия отмечаются для каузативных глаголов – только при выравнивании по количеству предложений. Это дополнительно подтверждает вывод о том, что носители русского языка активнее используют высказывания с интерпретативными средствами для приписывания персонажам намерений, эмоций и выявления причинно‑следственных связей.

Качественный анализ языковых эвиденциальных средств

Значение прямой эвиденциальности в нашем материале эксплицитно выражалось глаголами визуального восприятия, контекстуально – при помощи глагола появиться и авторских ремарок. Глаголы визуального восприятия (у)видеть, (по)смотреть более характерны для КН, чем для РН. Во всех обнаруженных в КН случаях (10 единиц) предложение c глаголом начинает нарратив: Я увидел такую историю; Я вижу: Кошка и птичка встретились; Я увидел три птицы, как играть на дереве; Я посмотрела из окно. Три (birds) на (tree), чтобы один мама и два дети. В РН подобное указание на себя (автора нарратива) встречается только у одного информанта (3 единицы): Я посмотрел на дерево, и увидел казалось бы обыденную, но крайне занимательную картину <…> он увидел разъяренного пса, для которого не существовало ни пения птиц, ни человека, наблюдающего за ним. Глагол появиться минимально используется как в РН (8 единиц), так и в КН (3 единицы): Появилася собака. Авторские ремарки зафиксированы только в РН (4 случая): Почему она не досмотрела за своим козленком! Вербальное выражение прямой эвиденциальности в целом нехарактерно для анализируемых нарративов: в обеих группах абсолютное количество предложений с прямой эвиденциальностью не содержит языковых средств, указывающих на данное значение. Таким образом, прямая эвиденциальность обычно выражается контекстуальными имплицитными средствами.

Значение инференциальности в нашем материале выражается контекстуально при помощи союзов логической связи (чтобы, потому что и др.), а также глаголов, описывающих внутреннее психическое состояние персонажей и восприятие от их лица, и каузативных глаголов. В КН наиболее активно употребляются глаголы визуального восприятия от лица героев смотреть, увидеть, заметить (93 единицы): Собака гуляла в парке и смотрела кот; Птица заметила кота вернулась; и глаголы психического состояния и мыслительных процессов хотеть, решить, думать; испугаться, любить (89 единиц): Кот решил лезти на дерево; Кошка испугалаось и убежала. В РН, наоборот, на первом месте находятся глаголы психического состояния (174 единицы), тогда как глаголы восприятия фиксируются реже (80 единиц). Каузативные глаголы занимают подчиненное положение в обеих группах. В КН число словоупотреблений каузативных глаголов помогать, гнать, защищать, спасти составляет 39: Птица войти это прогоняет его, в РН – 37. Низкочастотным средством выражения инференциальности в обеих группах являются союзы логической связи, число которых достигает 22 в КН: Так мама-птица вошел чтобы продукты и 30 в РН. Таким образом, инференциальность чаще выражается вербально, чем прямая эвиденциальность, однако при создании сюжетного нарратива как носители, так и неносители используют для этого контекстуальные языковые средства.

Выражение пересказывательности также более характерно для РН. Эксплицитным языковым средством выражения квотативной пересказывательности (передача информации, полученной от третьих лиц, с упоминанием источника) являются глаголы говорения, вводящие прямую речь персонажей или присоединяющие придаточное изъяснительное предложение. В КН обнаружено только 2 подобных примера: Они сказал, что это было очень радовать. В РН число квотативных конструкций составляет 17. Конструкции репортативной пересказывательности (ссылка на обезличенный источник, сообщение сторонней информации без указания источника) зафиксированы только в РН (3 единицы): Кот, так называют зверя, не видел ни красоты, ни глубины. Таким образом, вербальное выражение пересказывательности нетипично при создании нарратива, в котором третье лицо не является фактическим источником информации, а автор текста приписывает реплики того или иного содержания персонажам, опираясь на воображение, однако носители языка порождают подобные конструкции активнее, чем неносители.

Набор наиболее употребительных конкретных языковых единиц, выражающих эвиденциальное значение или указывающих на него контекстуально, ограничен в нарративах обеих групп, что обусловлено заданностью сюжета. Так, активно используются глаголы восприятия смотреть и видеть, психического состояния решать, хотеть, думать, каузативы гнать, помочь, союз чтобы. На облаках слов (Рисунок 5) представлены 20 первых наиболее часто встречающихся маркеров и контекстных индикаторов в КН и РН: размер и интенсивность цвета соответствует абсолютной частотности средства.

Рисунок 5. Наиболее частотные эвиденциальные маркеры и контекстные индикаторы в нарративах

Figure 5. The most frequent evidential markers and context indicators in the narratives

Для КН наиболее характерны глаголы визуального восприятия видеть и смотреть, тогда как в РН смотреть используется в некоторой степени реже, чем видеть. Из глаголов психического состояния информанты в группе КН предпочитают хотеть, тогда как в РН его место занимает решить. Каузативный глагол гнать одинаково представлен в обеих группах, тогда как спасти широко употребляется только в группе РН. Низкая частотность и отсутствие в текстах группы КН таких частотных в текстах РН лексем, как испугаться, заметить, наблюдать, объясняется средним уровнем владения русским языком информантов.

Модусные маркеры

В текстах обеих групп были зафиксированы модусные оценочно-эмотивные маркеры, выражающие отношение автора к содержанию высказывания, персонажу или ситуации; эпистемические (или маркеры достоверности), передающие степень уверенности автора, и маркеры миративности, отражающие удивление автора относительно излагаемых сведений. Данные по их использованию приведены на Рисунке 6.

Рисунок 6. Модусные маркеры в нарративах

Figure 6. Modus markers in the narratives

Общее число таких маркеров в РН (38,7% от общего числа предложений во всех текстах группы; 3,5% от всего количества слов) выше, чем в КН (14,7% и 2,9%). Эта разница является значимой только на уровне предложений (χ² = 75,752, df = 2, p-value < 0,001), но не на уровне слов (χ² = 2,260, df = 1, p-value = 0,133) сравнивались абсолютные цифры). Различие распределения типов маркеров также не имеет статистической значимости (χ² = 2,633, df = 3, p-value = 0,268).

Основную часть составляют оценочные маркеры, регулярно используемые в нарративах обеих групп. В КН (84 единицы) с их помощью передается этическая оценка персонажа по шкале «хороший – плохой», «добрый – злой»: Кто (кот) лезет на дерево, чтобы поймать птицу. Он очень злодей. Собака, добрая, тащит кота с дерева; Кот был нехорошо в день. Также зафиксированы лексемы семантических групп «радость, счастье», описывающие эмоции героев, и «интерес», оценивающие историю в целом: Плохо кот хотел есть веселная птица; Вот интересной историю! Спектр эмоций и оценок, передаваемых при помощи данных маркеров в РН (136 единиц), значительно шире: Вдруг появился «защитник деревни» пес Буран, очень ответственный и воспитанный охранник на своей территории. В КН в роли оценочных маркеров выступают только прилагательные и наречия, тогда как в РН частотны также вводные конструкции: К сожалению, его мир совсем отличался от мира птиц.

Маркеры эпистемической модальности в КН не обнаружены, тогда как в РН достоверность выражается при помощи типичных вводных средств конечно, казалось бы (15 единиц): Конечно, она полетела искать пищу своим любимым деткам. Маркеры миративности крайне периферийны как в КН (3 единицы): Возле дерева неожиданно появляет большая собака, так и в РН (3 единицы): К удивлению, за всем этим наблюдал мудрый ворон. Таким образом, различия в активности употребления модусных маркеров носителями и неносителями языка обусловлены ограниченным объемом лексикона на неродном языке. С этим связано также то, что в КН полностью отсутствуют вводно-модальные единицы, выражающие этическую, эмоциональную или вероятностную оценку ситуации.

Обсуждение: сравнение с экспериментом (Leclercq, Mélac, 2021)

Полученные результаты не совпадают с выводами, сделанными в работе на материале английского и французского языков (Leclercq, Mélac, 2021), в которой было обнаружено, что неносители употребляют эксплицитные эвиденциальные маркеры активнее, чем носители, тогда как носители предпочитают имплицитное выражение. В нашем эксперименте, действительно, неносители сравнительно чаще прибегали к маркеру прямой эвиденциальности видеть в 1-м. л. Однако по частотности контекстных индикаторов с эвиденциальным компонентом (относительно общего количества слов) группы не имеют существенных различий. Кроме того, пересказывательность практически отсутствует в нарративах неносителей, тогда как носители прибегают к ней при передаче диалогических фрагментов.

Для понимания причин этих расхождений сопоставим дизайн обоих экспериментов. Сходства заключаются в следующем: (1) в обеих работах сравниваются носители и неносители языка; (2) используется нарративная задача по визуальному стимулу; (3) анализируется употребление вербальных эвиденциальных маркеров и имплицитных способов выражения эвиденциальности. При этом имеются следующие различия: (1) в исследовании Leclercq и Mélac информанты создавали пересказ просмотренного мультфильма, который содержит сюжетные лакуны (отдельные кадры пропущены), что стимулирует домысливание событий и, как следствие, активное использование эксплицитных маркеров инференциальности (например, ‘я думаю’, ‘может быть’); в нашем эксперименте нарративы порождались как собственные рассказы по серии статичных рисунков, которые остаются перед глазами и позволяют излагать линейный связный сюжет без лакун; (2) языковые пары различны: французский и английский vs. русский и китайский, что может влиять на стратегии переноса; (3) уровень владения неносителей в нашем исследовании – А2, в цитируемой работе – B1–C.

Эти различия в дизайне, как мы полагаем, объясняют расхождение в результатах. В условиях сюжетных лакун неносители вынуждены эксплицитно маркировать свои предположения, поэтому они используют больше инференциальных маркеров. В нашем эксперименте в линейном сюжете без лакун неносители, напротив, отбрасывают необязательную информацию и сосредотачиваются на передаче основного сюжета, опираясь на принцип экономии усилий и уделяя больше внимания собственно языковому оформлению.

5. Заключение

Гипотеза о том, что уровень владения русским языком не влияет на выраженность эвиденциальных значений в тексте, но влияет на использование средств их выражения, подтвердилась частично. В текстах как носителей, так и неносителей широко представлены два основных типа эвиденциальных значений: прямая эвиденциальность и инференциальность, причем общее количество эвиденциально нагруженных предложений сопоставимо (около 89%). Это свидетельствует о том, что когнитивный механизм отслеживания источника информации действительно переносится с родного языка. Третье эвиденциальное значение – пересказывательность – фактически отсутствует в текстах неносителей и редко, но все же употребляется носителями. Таким образом, перенос когнитивного механизма актуален для значений личного доступа ‘увидел сам / сделал вывод’, но не распространяется на приписывание речи персонажам как источник информации об их внутреннем состоянии или намерениях, т.е. значение неличного доступа. Тем не менее, распределение эвиденциальных значений в речи носителей и неносителей существенно различается: в группе КН преобладает значение прямой эвиденциальности, а в группе РН – инференциальности.

Вторая часть гипотезы также подтвердилась только отчасти. Носители русского используют вербальные средства выражения эвиденциальности (в том числе такие маркеры, как глаголы говорения, и такие контекстные индикаторы, как авторские ремарки и глаголы психического состояния) в среднем чаще, чем неносители, в пересчете на общее количество высказываний. Однако фактически владение языком не оказывает решающего влияния на активность использования эвиденциальных средств: сопоставление частотности эвиденциальных маркеров и контекстных индикаторов на уровне общего количества слов в нарративах не демонстрирует статистически значимых различий. Это показывает, что, даже при том что более высокий уровень языковой компетенции носителей проявляется в синтаксической сложности текста, он не может полностью объяснить качественное различие в нарративных эвиденциальных стратегиях. Только на уровне предложения отмечается разница и в частотности средств, смежных с эвиденциальными: модусные оценочные и эпистемические маркеры. Тем не менее, в КН модусная составляющая представлена более бедным набором лексических средств и спектром выражаемых оценок, что связано с лексико-грамматическими ограничениями развивающейся языковой системы информантов.

Назовем стратегию китайских информантов «дескриптивно-наблюдательной»: в их нарративах доминирует прямая эвиденциальность; инференциальность и модусная оценка присутствуют, но выражены слабее; пересказывательность практически отсутствует. Стратегию русских информантов определим как «интерпретативно-оценочную»: в их нарративах доминирует инференциальность; используются модусные средства для передачи различных оттенков оценочности и эмотивности; в ряде текстов присутствует пересказывательность, отражающая диалогичность повествования.

Таким образом, освоение эвиденциальных средств русского языка на уровне А2 демонстрирует успешный перенос базовых принципов отслеживания источника информации, однако реализуется в упрощенной стратегии, для которой характерна ориентация на прямое наблюдение, сокращение разнообразия модусных оттенков и избегание пересказывательности. Полученные результаты могут иметь прикладное значение для преподавания РКИ, в том числе служить диагностическим инструментом для определения уровня развития эвиденциальной компетенции у учащихся.

Выявленные различия позволяют предложить конкретные задания для учащихся уровня А2–В1, направленные на развитие интерпретативной стратегии: трансформация дескриптивных предложений в инференциальные; приписывание персонажам ментальных состояний (мыслей, желаний, эмоций); добавление модусных маркеров в рамках диалога и нарратива; диалогизация нарратива. На уровне А2 рекомендуется фокусироваться на трансформации предложений, использовании глаголов психического состояния (хотеть, бояться, радоваться); введении эпистемических вводных слов (кажется, наверное). На уровне В1 следует расширять корпус ментальных предикатов, добавлять каузативные конструкции, вводить оценочные и миративные маркеры (к сожалению, неожиданно, к удивлению) и практиковать диалогизацию нарратива – пересказ сюжета от лица разных персонажей с включением прямой или косвенной речи.

Диагностика уровня сформированности эвиденциальной компетенции может осуществляться через анализ письменных нарративов, созданных по тем же стимулам MAIN. Показателями могут служить: (а) соотношение прямой эвиденциальности и инференциальности, (б) разнообразие и частотность эвиденциальных маркеров и контекстных индикаторов, (в) наличие модусных (эпистемических и оценочных) маркеров. Предложенные здесь контрольные параметры могут быть использованы преподавателями для отслеживания прогресса учащихся.

В качестве перспективных направлений дальнейшего исследования предполагается: (1) провести аналогичный эксперимент на материале устных нарративов; (2) сравнить эвиденциальные стратегии информантов с другими родными языками, изучающих РКИ (англофонов, испанофонов); (3) проанализировать динамику освоения эвиденциальности на уровнях В1–В2 с применением лонгитюдного эксперимента. Также перспективным теоретическим направлением представляется уточнение классификации эвиденциальных маркеров и статуса эвиденциальных контекстных индикаторов в русском языке.